15 мая президент Фонда поддержки и развития научных и культурных программ имени Шигабутдина Марджани Рустам Сулейманов отпраздновал свой 60-летний юбилей. В беседе с нашим корреспондентом юбиляр рассказал о выставке «Потомки Чингисхана. Русь и мир», которая проходит с 20 марта по 19 июля в музее-заповеднике «Московский Кремль», представленных на ней экспонатах, изменении отношения официальных властей к ордынскому периоду и мусульманскому искусству в целом, роли творчества современных мусульманских художников и взаимодействии с Духовным управлением мусульман РФ.

- Рустам-эфенди, на выставке «Потомки Чингисхана. Русь и мир», которая проходит в эти дни в музее-заповеднике «Московский Кремль» и рассказывает о судьбах потомков Чингисхана при русском дворе в XV–XVII вв., представлены экспонаты из коллекции Фонда Марджани. Они соседствуют с предметами, которые предоставили на выставку и Государственный Эрмитаж, и Государственный исторический музей, и Государственный Русский музей, и другие крупнейшие музеи страны. Фонду 20 лет, он был создан в 2006-м. Как ему удалось за два десятилетия собрать такую уникальную коллекцию произведений, прежде всего мусульманского искусства?

- За 20 лет пройден большой путь, но он не завершен. А то, что нас в качестве партнеров видит и ГИМ, и музеи Московского Кремля, и Музей изобразительных искусств имени Пушкина, и другие не менее уважаемые музеи и учреждения, показывает, что мы на правильном пути и мы в развитии.

В формировании коллекции, я думаю, был выбран правильный подход. С одной стороны, наша коллекция имеет широкие хронологические рамки. В то же время мы акцентируем внимание на российской стороне исламской истории, равно как и на постсоветском пространстве, поскольку культурное и историческое пространство мусульманских народов бывшего СССР во многом общее. Это подтверждает и выставка «Казань – Ташкент. Пересечения в искусстве ХХ века», которая сейчас проходит в Центре современной культуры «Смена» в Казани. Ее, конечно, невозможно сравнивать с выставкой «Потомки Чингисхана» ни по подходу, ни по тематике, тем не менее я вижу в казанской выставке, где представлено изобразительное искусство до XX века, эту общую историческую подоплеку. Эта выставка, в моем представлении, была бы невозможна даже на уровне разработки идеи, если бы не было тысячелетней связи Волго-Уральского региона со Средней Азией, с Мавераннахром, а позже – с ордынским пространством и т. д.

Что касается выставки «Потомки Чингисхана. Русь и мир» в музее-заповеднике «Московский Кремль», который совершенно справедливо многими воспринимается как главная репрезентативная площадка страны, то я очень благодарен ее организаторам. Они, как мне представляется, осуществили совсем иную, нежели в предыдущие годы, подачу богатого исторического материала, касающегося русско-ордынских отношений,  очень глубоких, иногда драматичных, но в любом случае очень интересных и насыщенных. Выставка показывает, насколько глубоко потомки Чингисхана были вписаны в российскую историю. И это была не только и не столько история противостояния, сколько история сосуществования, соразвития и в чем-то – взаимного обогащения. Страница истории, связанная с монголо-татарами, является одним из источников становления Русского государства. А это значит, что мы уходим от традиционного неприятия, осуждения, рассмотрения этого периода исключительно негативно, в упрощенной дихотомии «мы и враги». Мы переходим к взвешенному, аналитическому взгляду и приходим к пониманию, что в многовековой истории развития Российского государства очень много компонентов.

_{Презентация главному муфтию шейху Равилю Гайнутдину издания дастана «Идегей» переводе на русский язык. 13 февраля 2024 г.}

–  Расскажите подробнее об одном из экспонатов, который Фонд Марджани представляет на выставке  «Потомки Чингисхана». Я имею в виду совершенно изумительный Коран, иранский, по-моему, XV века, на потрясающей китайской бумаге.

– Это не полный Коран, а фрагменты, несколько листов, и  не совсем иранского происхождения. Имя переписчика и художника неизвестно, на листах нет явных признаков бытования списка в каком-то определенном центре. Но специалисты приписывают его гератской школе и тимуридскому периоду. По времени это начало XV в., время расцвета Самарканда, Герата и других центров Мавераннахра, т. е. это один из пиковых периодов развития мусульманской цивилизации, когда и культура, и искусство, и богословие были на высочайшем уровне, когда естественные науки процветали.

Чем наш памятник уникален? Тем, что коранический текст нанесен на листы драгоценной на тот момент китайской бумаги, уже украшенные золотым розбрызгом и разрисовкой, на которых можно увидеть не только изображение растений, но и живых существ. Получается, что заказчик – судя по всему, это царственная особа (специалисты склоняются, что это шахский уровень или эмирский, поскольку Тимуриды носили разные титулы) – позволил себе иметь такую рукопись, а переписчик (от него тоже много зависело) позволил себе писать священные строки Корана на этих листах.

Много десятилетий ведутся споры и высказываются самые разные мнения, что в исламе дозволено или запретно, – это вечный спор. В данном случае перед нами уникальный средневековый рукописный памятник, который свидетельствует о достаточно высокой внутренней свободе и о том, насколько границы лояльного или толерантного отношения к изображаемому были широки.

_{С муфтием Дамиром Мухетдиновым на открытии выставки «Потомки Чингисхана. Русь и мир». 19 марта 2026 г.}

– В 2013 г.  в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина прошла выставка «99 прекрасных имен Всевышнего», на которой были представлены сокровища из коллекции Фонда Марджани.  Директор музея И. А. Антонова, когда мы беседовали о выставке, сказала: «Я теоретически не очень подкована в исламском искусстве, но я понимаю его пафос». Существует множество определений, что такое мусульманское искусство. Как вы его понимаете? По мере того как шло формирование коллекции Фонда Марджани, изменилось что-то в вашем понимании этого искусства?

– Да, конечно. Мусульманское искусство – это многомерное пространство. Любое истинное искусство имеет множество слоев познания и понимания. Для меня важной характеристикой исламского искусства является то, что это один из видов поклонения Всевышнему. Я его понимаю именно так.

В исламском искусстве есть несколько ступеней: есть чисто декоративный жанр, который призван что-то украшать, есть жанры более возвышенные, но высшая ступень – это поклонение и возвеличивание Всевышнего, и одновременно – акт благодарности Творцу за возможность присоединиться к хору благодарящих. Это своего рода мост, одна опора которого находится в мире земном, а другая – в мире вечном, в небесах.

_{Выставка «99 прекрасных имен Всевышнего» в ГМИИ им. Пушкина с 20 февраля по 26 мая 2013 г. Фото КП.}

– Вы сказали, что выставка в Кремле показывает, как изменилось отношение к ордынскому периоду. А отношение вообще к мусульманскому искусству на протяжении тех 20 лет, что существует фонд,  изменилось? Становилось ли восприятие исламского искусства более осознанным и заинтересованным?

– Безусловно, восприятие исламского искусства в обществе менялось. Когда у нас были первые опыты, первые выставки, они воспринимались как диковинка. Ведь еще в начале XXI в. выставок, в названии которых значилось бы «исламское искусство», не было. Теперь это словосочетание уже, можно сказать, введено в оборот. Я встречал людей, достаточно уважаемых и компетентных, которые когда-то могли заявить, что исламского искусства не существует. Теперь так позволить себе сказать уже никто не может, если только это совсем неграмотный человек.

Мы видим даже на примере нашего опыта, что выставки могут иллюстрировать и исторические периоды, и отдельные знаковые исторические события, и какие-то совсем иные перспективы и разрезы. Искусство – это очень насыщенная и живая среда, и каждая выставка позволяет – чем они и хороши – находить возможность для демонстрации самых разных сторон нашей жизни и тем самым обогащать и зрителя, и специалиста, и художника, и историка и т. д.

– Вам не кажется, что изначальные характеристики исламского искусства – абстрактность, орнаментализм, неизобразительность – за минувшие десятилетия заметно расширились? Что люди поняли, что исламское искусство – это не только каллиграфия, не только орнаментальные узоры, не только шамаили?

– Да, конечно.  С одной стороны, у классического исламского искусства – довольно определенные рамки, но ведь его неизобразительность – это спорный момент. Мы знаем, что в каких-то сферах изобразительность не приветствовалась, но где-то она допускалась и, более того, спокойно существовала на протяжении очень длительных периодов. Возьмем, например, персидскую миниатюру: мы можем сделать допущение, что это шиитский подход, который изобразительность допускает. Но если разбираться дальше, то мы видим, что родилась так называемая персидская или исламская миниатюра в суннитской среде. И появилась она после монгольского нашествия. Миниатюра существовала на Ближнем Востоке и до этого, но существовала по своим канонам. С приходом монголов был привнесен новый художественный язык, который дал толчок развитию искусства миниатюры при дворах Ильханидов и Инджуидов, затем по всей Персии, Османской Турции, Средней Азии и Могольской Индии. Мы видим богатую художественную традицию, которая в разных формах и в разных регионах продолжала существовать. Даже после периодов забвения она опять возрождалась и воплощалась, может быть, в каких-то других формах – монументальных или художественных.

Искусство – это всегда очень живое, развивающееся явление, как и богословие, в котором также были периоды переосмысления, возвращения к корням, критического отношения как к новому, так и к минувшему. Но если богословие развивается, то искусство тем более. У искусства границы, конечно, более широкие, но именно исламское искусство на каждом этапе своего существования в конкретном регионе и в конкретный период не вступает в противоречие, а отражает действительность. Именно поэтому оно может иллюстрировать, демонстрировать определенную стадию развития общественно-культурной и научной жизни.

_{Выставка «Потомки Чингисхана. Русь и мир». Фото Музеи Кремля.}

– Могли бы вы назвать наиболее яркие имена представителей современного мусульманского искусства, которые, с одной стороны, совершенно явно опираются на традиции, а с другой – намечают какие-то новые тенденции?

– Очень показательна фигура татарского художника Баки Урманче (1897–1990). Несколько десятилетий его творчества приходится на советский период, но к его началу он подошел уже зрелым человеком. Он – продукт воспитания досоветской формации, человек, родившийся в семье имама и получивший образование в медресе. При этом жажда быть художником жила в нем с детства, он даже предпринял попытку поступить в художественное училище в досоветское время, но препятствием послужил экзамен по Закону Божьему. В Казанской художественной школе этот экзамен был в перечне обязательных. Шакирд медресе, конечно, мог что-то сказать по этому предмету, но в другом разрезе. После установления советской власти его тяга к художественному творчеству смогла получить реализацию, чем он и воспользовался, получив профессиональное образование сначала в казанских художественных мастерских, а потом во ВХУТЕМАСе.

Примечательно, что, будучи художником советского государства, пережив все перипетии его сложной истории, будучи и жертвой, и героем, он сохранил свою татарскую и мусульманскую идентичность. Он реализовался и как живописец, и как график, и как скульптор, и как каллиграф. Поразительно, но в 80-е годы он возродил в Татарстане каллиграфическую школу. Он создал несколько шамаилей, несколько каллиграфических композиций в тот момент, когда казалось, что советское государство находилось на пике своего развития. Тем не менее он стал родоначальником целого направления современного мусульманского искусства, создателем национальной школы каллиграфии. Только на первый взгляд он – реалист, на самом деле его творчество сочетает в себе несколько художественных направлений, в том числе импрессионизм, и все это было взращено на корнях его традиционного мусульманского воспитания. Его наследие живо, и на нем до сих пор учатся.

Советские, а в дальнейшем российские художники, а также художники независимых постсоветских государств владеют европейской художественной традицией, потому что советская школа родилась на основе российской и европейской художественных школ. Но так же, как Урманче, они не теряют своей идентичности. Они являются представителями новой мусульманской изобразительности, новой мусульманской художественной школы или направления.

Б.И. Урманче на этюдах. 1970-е гг.

– А если продолжать список, вслед за Баки Урманче кого вы назовете? Имена тех художников, работы которых представлены на выставке «Казань – Ташкент»?

– Там много замечательных имён. Выставка выглядит очень насыщенной, разнообразной, и, несмотря на то, что представлены разные художественные школы,  это – единое целое, это яркая художественная ткань искусства ХХ века. Помимо Баки Урманче, нужно назвать имя Павла Бенькова (1879–1949), представителя казанской художественной школы, переехавшего в Узбекистан и создавшего там первую художественную школу. Большой раздел посвящен Рафаилу Такташу (1926–2008). Это очень примечательная фигура. Будучи сыном крупнейшего татарского поэта, он с подросткового возраста жил в Ташкенте. Получив художественное и искусствоведческое образование в Москве и Ленинграде, он стал художником, автором монографии по истории искусств Узбекистана. В ней анализируется творчество таких художников, как Чингиз Ахмаров, Александр Волков, Урал Тансыкбаев, Виктор Уфимцев и др. Их работы представлены на выставке. Не случайно она называется «Казань – Ташкент. Пересечения в искусстве ХХ века».

_{Выставка «Потомки Чингисхана. Русь и мир». Фото Музеи Кремля.}

– Примечательно то, что эта выставка проходит в Год единства народов России, потому что художники, которых вы назвали, впитали какие-то традиции и среднеазиатской школы, и русской, и казанской (татарской)…  

– Да, да, конечно. При этом на выставке нет однозначно выделяемого мусульманского следа, хотя мы прекрасно понимаем, что подспудно он есть, и  многие художники и Узбекистана, и Татарстана, себя во многом идентифицируют как художники исламского мира. С этой точки зрения выставка вполне ложится в нашу сверхидею – создание большого мусульманского художественного проекта под условным названием «Музей исламского искусства». В нем могут быть представлены явления, казалось бы, напрямую не связанные, но, как выясняется, на самом деле связанные с исламом, который активно вбирал в себя доисламские, неисламские, региональные элементы. Поэтому мусульманский, в первую очередь художественный, мир, имея очень узнаваемые единые черты, настолько художественно разнообразен.

– Как вы считаете, должен ли быть у нас в стране музей исламского искусства?

– Безусловно. Я всегда привожу в пример Великобританию, Германию, другие европейские, и не только европейские, страны, не имеющие собственного, автохтонного мусульманского населения. И тем не менее у них очень солидные специализированные музеи исламского искусства существуют, а в России до сих пор такого музея нет. При том, что у нас богатейшая история мусульманских народов и огромное мусульманское художественное наследие. Наша миссия состоит в том, чтобы способствовать его популяризации и изучению.

Интерес европейцев к исламскому художественному наследию возник в конце XIX – начале XX в. Этот интерес был и в России, но он не получил музейного оформления. Надо понимать советскую специфику, когда отметался религиозный подход к формированию коллекций. Поэтому мы имеем богатейшие художественные фонды в Государственном Эрмитаже, хорошую коллекцию мусульманского искусства в Государственном музее Востока, но там до сих пор собрание разбито по страноведческому либо хронологическому принципу, то есть по советским лекалам. И поскольку это государственные и уже устоявшиеся институции, очень сложно что-то переделать, а может быть, и невозможно. В то же время надо учитывать, что в этих музеях работают специалисты высокого уровня, которые прекрасно разбираются в специфике исламского искусства.

Сейчас, я думаю, настало время создания какого-то специализированного центра, над чем мы и работаем. При этом отмечу, что и с Государственным музеем Востока, и с Государственным Эрмитажем у нас полноценное сотрудничество. Можно сказать, что наша коллекция во многом дополняет коллекции этих музеев,  мы – равноправные партнеры. Надеюсь, таковыми и останемся.

_{Выставка «Потомки Чингисхана. Русь и мир». Фото Музеи Кремля.}

– Помимо музеев, у Фонда сложились партнерские отношения и с Духовным управлением мусульман РФ. Расскажите о ваших совместных проектах.  

– Во-первых, мы участвовали в создании экспозиции Музея ислама в Соборной мечети. Во-вторых, издательский дом «Медина» ДУМ РФ выпустило каталог выставки «Московские Кораны». Выставка, на которую наш Фонд представил больше всего экспонатов, прошла в конце 2022 г. в Государственном музее Востока и была приурочена к 1100-летию официального принятия ислама народами Волжской Булгарии. Были и другие совместные издательские проекты – это книга «Образ мечети» (2015), богато иллюстрированная, она была подготовлена к открытию Московской Соборной мечети, это и мусульманский настенный перекидной календарь на 2026 год и др.

– Рустам-эфенди, для вас идеальный зритель выставки исламского искусства – это кто? Человек, знающий Коран, знающий что-то об исламе, или человек, далекий от религии, но интересующийся искусством? Какого зрителя вы ждете на своих выставках?

– Зрителя заинтересованного. Не важно, какой у него уровень подготовки, какой он веры – наверное, тоже не имеет значения. Если человек открыт, если интересуется чем-то новым для себя – это уже немало. Выставки и музеи выполняют и образовательную, и воспитательную, и просветительскую функцию. Один мой друг, художник, говорит, что хороший музей обладает одним непременным достоинством: в каком бы ты настроении ни вошел в его залы, ты покинешь их с настроением более позитивным. Поэтому музей – это еще и зона терапии эмоциональной, ментальной. И самое важное, что это не просто место для лицезрения и любования, это место для интеллектуальной деятельности, духовного обогащения.

– И, наконец, последнее: что сыграло решающую роль в создании 20 лет назад Фонда Марджани? Это была дань моде, ведь в начале столетия появилось много частных галерей,  либо это было ваше сознательное решение, опирающееся на ваши семейные корни?

– Конечно, и происхождение повлияло. Но, думаю, на то была воля Всевышнего, чтобы я к этому пришел. Уж совершенно точно это не было данью моде. Это был осознанный, но в то же время эмоциональный шаг. И желание помочь обществу  познать, духовно обогатиться.

– Благодарю вас.

Беседовала Ольга Семина